Неточные совпадения
В доме воцарилась глубокая
тишина; людям не велено было топать и шуметь. «Барин
пишет!» — говорили все таким робко-почтительным голосом, каким говорят, когда
в доме есть покойник.
Чтоб не думать, он пошел к Варавке, спросил, не нужно ли помочь ему? Оказалось — нужно. Часа два он сидел за столом, снимая копию с проекта договора Варавки с городской управой о постройке нового театра,
писал и чутко вслушивался
в тишину. Но все вокруг каменно молчало. Ни голосов, ни шороха шагов.
«Да, эта бабища внесла
в мою жизнь какую-то темную путаницу. Более того — едва не погубила меня. Вот если б можно было ввести Бердникова… Да,
написать повесть об этом убийстве — интересное дело.
Писать надобно очень тонко, обдуманно, вот
в такой
тишине,
в такой уютной, теплой комнате, среди вещей, приятных для глаз».
«Устроился и — конфузится, — ответил Самгин этой
тишине, впервые находя
в себе благожелательное чувство к брату. — Но — как запуган идеями русский интеллигент», — мысленно усмехнулся он. Думать о брате нечего было, все — ясно!
В газете сердито
писали о войне, Порт-Артуре, о расстройстве транспорта, на шести столбцах фельетона кто-то восхищался стихами Бальмонта, цитировалось его стихотворение «Человечки...
Чаадаев, помнишь ли былое?
Давно ль с восторгом молодым
Я мыслил имя роковое
Предать развалинам иным? //…Но
в сердце, бурями смиренном,
Теперь и лень, и
тишина,
И
в умиленьи вдохновенном,
На камне, дружбой освященном,
Пишу я наши имена!
И мы
в редакции решили так, что я уеду недель на шесть
в Нижний и там, живя у сестры
в полной
тишине и свободный от всяких тревог,
напишу целую часть того романа, который должен был появляться с января 1865 года. Роман этот я задумывал еще раньше. Его идея навеяна была тогдашним общественным движением, и я его назвал"Земские силы".
Днём ему не позволяли долго сидеть за столом, да и много народу было
в доме, много шума; он
писал ночами,
в строгой
тишине, внимательно слушавшей его шёпот, когда он искал нужное слово. Скрип пера стал для него музыкой, она успокаивала изношенное, неверно работавшее сердце, и порою ему было до слёз приятно видеть на бумаге только что написанные, ещё влажные, круглые слова...
Попадья моя не унялась сегодня проказничать, хотя теперь уже двенадцатый час ночи, и хотя она за обычай всегда
в это время спит, и хотя я это и люблю, чтоб она к полуночи всегда спала, ибо ей то здорово, а я люблю слегка освежать себя
в ночной
тишине каким удобно чтением, а иною порой
пишу свои нотатки, и нередко,
пописав несколько, подхожу к ней спящей и спящую ее целую, и если чем огорчен, то
в сем отрадном поцелуе почерпаю снова бодрость и силу и тогда засыпаю покойно.
Тот ответил ему небрежным, барским кивком головы и, наклонясь над столом, начал
писать. Илья стоял. Ему хотелось сказать что-нибудь этому человеку, так долго мучившему его.
В тишине был слышен скрип пера, из внутренних комнат доносилось пение...
— Приезжает ко мне старушка
в состоянии самой трогательной и острой горести: во-первых, настает Рождество; во-вторых, из дому
пишут, что дом на сих же днях поступает
в продажу; и в-третьих, она встретила своего должника под руку с дамой и погналась за ними, и даже схватила его за рукав, и взывала к содействию публики, крича со слезами: «Боже мой, он мне должен!» Но это повело только к тому, что ее от должника с его дамою отвлекли, а привлекли к ответственности за нарушение
тишины и порядка
в людном месте.
Дни проводил я
в этой
тишине,
в церковных сумерках, а
в длинные вечера играл на бильярде или ходил
в театр на галерею
в своей новой триковой паре, которую я купил себе на заработанные деньги. У Ажогиных уже начались спектакли и концерты; декорации
писал теперь один Редька. Он рассказывал мне содержание пьес и живых картин, какие ему приходилось видеть у Ажогиных, и я слушал его с завистью. Меня сильно тянуло на репетиции, но идти к Ажогиным я не решался.
Вот сейчас представилось мне, что это не Петроград, где я сижу и
пишу среди полной
тишины, а Варшава, и за окнами по мостовой шагают немцы, входят
в город… как это было бы страшно и невыносимо!
— Это ничего, — громко сказал я, и
в тишине и одиночестве кабинета голос прозвучал хрипло и нехорошо, как голос сумасшедшего. — Это ничего. Я буду диктовать. Ведь был же слеп Мильтон [Мильтон Джон (1608–1674) — английский поэт, автор поэм на библейские сюжеты «Потерянный рай» (1667) и «Возвращенный рай» (1671).], когда
писал свой «Возвращенный рай». Я могу мыслить — это главное, это все.
Из алтаря вышел, щуря на народ голубые близорукие глаза, второй соборный священник, о. Евгений — маленький, чистенький старичок, похожий лицом на Николая-угодника, как его
пишут на образах. Он был
в одной траурной епитрахили поверх черной рясы, и эта простота церковной одежды, и слабая, утомленная походка священника, и его прищуренные глаза трогательно шли к покаянному настроению толпы и к
тишине и к темноте собора.
Но
в сердце, бурями смиренном,
Теперь и лень, и
тишина,
И
в умиленье вдохновенном
На камне, дружбой освященном,
Пишу я наши имена.